В вагоне не оказалось воды. Хотелось пить, и, как это бывает, разговор пошел о воде.
   — В Кишиневе в сорок четвёртом – ни капли! Город из рук в руки переходил. Водопровод разбит. Ни капли воды! Вспомнили о родничке в старом саду, называется Боюканы. С бидонами, с ведрами, с кружками и стаканами стояли в очереди. Ну, конечно, сейчас же и спекулянт появился. Стоит спекулянт на базаре, стеклянной банкой продает воду: «Пять рублей!..» Белым вином умывались, выходило дешевле…Точно. Я сам умывался.
   — А у нас от воды деться некуда. Вся жизни на воде. Про нас и в журнале писали. Так и сказано: «Вся жизнь на воде». Да-а… Это в аккурат там, где Дунай подходит к Черному морю.
В блокноте я тогда записал: «Вилково. Вместо асфальта – вода. Рыбаки. Староверы. Дунайская сельдь». Теперь выпадал случай поглядеть на «вторую Венецию».
   Дорога из Кишинева оказалась несложной. В Измаиле (том самом, где Суворов прославился) надо сесть на маленький пароходик и плыть по Дунаю к Черному морю. Если дорого время, надо сесть на «Ракету». Этот сверкающий белый снаряд дрожит от нетерпения, как норовистая лошадь. И когда капитан в своей обтекаемой рубке отпустит наконец «удила», «Ракета» срывается с места, мчится, как и подобает ракете, только не дым из хвоста, а водяная белая пыль. И все, кто первый раз оседлал эту лошадь, переглядываются, улыбаются: вот это да! Наверх подняться? Что вы! Как листок сдует.
   На Дунае новичок сразу Штрауса вспоминает и удивляется: почему же не голубой? Но такое уж свойство воды: небо огнем полыхает – и вода полыхает, небо свинцовое – и вода серая, как тоска. В погожее время Дунай кроткий и чистый, как дорогое зеркало. Если чайка летит, кажется — две чайки летят. И четыре берега у Дуная – два обычных, два «кверху ногами».
   Как и подобает силачу, который держит на хребте черные баржи, рыбацкие лодки и белые пароходы, Дунай не хвастает попусту силой. Шумливы только мелкие речки. А тут ширь, и глубь, и красота – заглядишься.
   Справа и слева одинаковые берега. Старые, безглавые ветлы. Слева — наша земля, справа – заграничная. Слева – наши столбы, полосатые, с гербом. Справа – румынские. Два рыбака. Один ловит справа, другой – слева. У границы свои законы. Говорить не положено на реке. Но я думаю, эти два рыбака говорят. Наверное, так: «Ну как сегодня?..» — «А никак. Осень. Какая рыба….»
   Пристань с надписью «Вилково». Толпа на пристани. Сегодня проводы в армию. Бритые рыбаки непременно хотят разбить каблуками дощатый пол дебаркадера, гармошка выдыхает через медные ноздри весь дух, какой только есть в гармошке, и вот-вот выпрыгнет из-за белого полотенца. Чья-то косынка вьется над бритыми головами. Старуха плачет. Две девчонки хохочут и сыплют на бритые головы цветочные лепестки. Частушки, «Последний нонешний денечек», «У нас еще до старта…»… — все смешалось…
   — Ну, все. Трап! – Капитан вошел в рубку. «Ракета» сверкнула белым хвостом и понесла гармошку и бритые головы по Дунаю.
И вот уже пусто на пристани. Плавают по воде лепестки астр и оброненная кем-то пачка сигарет «Лайка».
Двое мальчишек обращают внимание на мою «пушку» со стеклами.
Через две минуты мы уже связаны дружбой любопытных людей. Я им – поносить сумку и «пушку» со стеклами, рассказать про Москву. Они мне – показать Вилково.
   Вилково – это чудо!.. Дома, палисадники у домов – в рядок, как положено. Однако попробуй заехать на улицу в этом городе. Только на лодке! Вместо асфальта, булыжника или даже простой деревенской травы вода течет по всем улицам. Дома чуть выше воды. Возле домов виноград, груши, яблоки. Поспеет яблоко, захочет на землю упасть, а земли-то, глядишь, и нет под веткой. Блюк! – и поплыло яблоко. Рыбы захотел половить – бери бредень, лови прямо на улице; купаться – хоть с окна прыгай. Из окна же, если захочешь, можно закинуть и удочку. Лещи, сазаны, караси, судаки – отцепляй прямо на сковородку. А на бережку, в илистом палисаднике, все, что хочешь, родится. Земля такая: загородят палками край канала, глядишь – палки зазеленели, и вот уже превратилась ограда в рядок кудрявых ракит – еле-еле продерёшься на лодке. А лодка тут все!    Родился человек – из роддома по воде доставляют; свадьба – на лодках; что-нибудь по хозяйству купил, кровать, скажем, стол – на лодке везут. Умрет человек – последнее путешествие тоже на лодке.
   Если вода небольшая, мимо домов можно пройти и посуху. Тянутся вдоль канала на сваях деревянные тротуары, где шириной в полметра, где в одну доску. Ночью чужак может и бултыхнуться с мостиков. А свой человек уверенно ходит. В темноте сразу определить можно, кто идет по мостикам: стонут доски, скрипят – подгулявший рыбак в сапожищах до пояса дом ищет… А это каблучки спешат на свидание… Бочку с рыбой покатили…
   Все мостики и каналы приводят в главный канал. Тут лодки ночуют. Сколько б, вы думали, лодок ночует в канале? Две тысячи! Лодки зовут каюками, похожи они на пироги – помните, у индейцев? – борт крутой, нос загнутый. На многих лодках моторы. Но это только для моря и для реки. С мотором по улице – не моги! Нарушителя сразу за ворот, а утек номер запишут. На каждой лодке номер, как на машине. Зато уж на самой реке лодки – хозяева. Каюки, чуть больше каюков – могуны, совсем большие – фелюги, и совсем уж корабли – сейнеры. Весь этот деревянный и металлический флот караулит дунайскую рыбу. А рыбы тут много, и хорошая рыба. Есть такое название: дунайская сельдь. Нежность необычайная! Ее и коптить будто бы запретили, жиром исходит. Ну и, кроме селедки, есть тут красная рыба (осетер и белуга), лещ, судак, сазан, линь, сом.
   Я попросил ребятишек отвести меня по мостикам к самому главному рыбаку. Ваня и Петька советуются, перебирают фамилии:
   — Унгаров Яков… Унгаров Володька, дядя Кондрат Севизин, дядя Куприян Изотов…
   — Нет, — сказал Петька, — хоть деда Махно на почетной доске и нет, все равно, он главный рыбак…
   Ищем деда Махно.
   Дед стережет сети. Надо бы звать деда Федосий Васильич Овсянников. Но так повелось: Махно и Махно. Старик не обижается, даже удивлённо подымает бровь, когда услышит имя и отчество.
   — Да, семьдесят семь… из них почти семьдесят на воде. Всяко ловил… Что, белугу?… Нет, не брешут. Вот такая была. Верхом ее окорячил – ноги до земли не достали. Сорок пудов! – Старик оживляется, садится верхом на скамейку, и мы не можем уже не поверить, что действительно ноги до земли не достали. – Первый год на путину не вышел, сижу стерегу сети… Эх, сынок, понимать надо! Сижу стерегу… А насчет путины Володьку Унгарова поспрошайте – хорошо ловит…
   Но молодой капитан сейчас где-то под Керчью ловит хамсу…
   Городок небольшой. За день Петя Изотов и Карасев Ваня показали мне все, что могли показать. Я только в конце дня заметил: Петька как вышел из дому в отцовских войлочных шлепанцах, так и отправился в путешествие. Обувка неподходящая. Но Петька вернуться не пожелал, снял шлепанцы, смешно держит в обеих руках и шлепает по мостикам красными, как у гуся ногами.
   С высоких мостиков мы видели, как с лодок возле домов сгружали снопы камыша (к зиме на топку). Другая лодка по самый борт насыпана красной морковкой (к зиме с огорода). Из третьей лодки рыбак выгребал колючие, гремевшие, как железо, водяные орехи (свиньям на зиму). В четвертой лодке стоял молодой, видно, приезжий поп с модным кожаным саквояжем и журналом «Огонек» под мышкой. Его бородатый старик вёз к церкви. Церковь как белый маяк возвышается над поселком.
   — Ребята, вы бывали на колокольне?
   Петька и Ваня не бывали на колокольне. Решаем добраться и глянуть: что видно сверху.
   Для подъёма на колокольню нужна «виза» церковного попечителя. Шла субботняя служба. Потолкавшись с минуту в душной, пахнущей потом, воском и сургучом церкви, мы нашли попечителя. Старик с синевато-пепельной бородой спросил: «Кто? Откуда?» — и открыл дверцу на узкую лестницу.
   Церковь старинная, простоватая. Она ненамного моложе поселка. Первые русские поселенцы появились тут в самом начале прошлого века. Было их дворов десять. Поселились старообрядцы – люди фанатично религиозные, крепкие, работящие. Отвоевали кусок земли у Дуная, на насыпях поставили дома, сады заложили и так глубоко житейские корни пустили, так зелено расцвели ветки на родословном рыбацком древе, что теперь уже в Вилково числится десять тысяч рыбацких душ.
   … Вид с колокольни удивительно интересный: серебристые нити каналов, улицы островками, отдельные дома-островки, скопище лодок, а дальше вода, вода, камыши между вётел…
   Разлитая всюду вода побывала в Германии, Австрии, Чехии, Венгрии, Югославии, Болгарии, Румынии и теперь сверкает и плещется у домов русского городка Вилково. Кое-где Дунай служит границей, но он служит и дорогой людям друг к другу. Всюду одинаково рыбаки радуются восходу солнца над Дунаем, одинаково рады, если сбываются планы, и печалятся, если рыбы становится меньше…
   На площадке, где мы стоим, весит колокол с надписью «Пожалован купцом Семякиным и сыновьями». Бьем по бронзе ладонью. Густой глуховатый звук волнами катится вниз – и кажется, не от ветра, а от этого звука пробегает рябь по воде.
   — Какая пропасть воды! – по-взрослому говорит Петька. — Вот бы на лодке так плыть и плыть…
   Скрепят ступеньки. На колокольню подымается старичок попечитель. Он вежливо говорит, что пора нам спускаться – служба кончилась, и надо замыкать церковь.
   …Опять видим на улицах лодки. Везут снопы желтого камыша, картошку в мешках, знакомый поп с саквояжем возвращается к пристани…
   Такой он, городок Вилково в устье Дуная.
   Вилково, 1962 год

Василий Песков